3d 6 arrow-left arrow-right arrow attach attention balloon-active balloon-hover balloon booking car chain close-thin close contacts-fail contacts-success credit-cart edit ellipsis email exit eye-open facebook full-screen google_oauth instagram list-alt login mailru mobile-phone more odnoklassniki phone point settings skype twitter viber vkontakte yandex_oauth
a a a a a a a

Бартенев предпочитает «девочек сверху»

8 августа 2011 362

«Это русский, и он с Луны», — такую исчерпывающую характеристику дает американский режиссер Роберт Уилсон, представляя друзьям и гостям художника Андрея Бартенева. Он дружит с Агузаровой,  Кайли Миноуг и Дитой фон Тиз, а его яркие и провокационные перформансы проходят по всему миру вот уже 20 лет. Во время дружественного визита Андрея в Минск, сотрудники журнала «Где» побеседовали с самым востребованным в мире русским артистом.

— Андрей, в одном из интервью вы сказали, что, находясь в Киеве, вы четко осознавали, что это другая страна, словно никакого Советского Союза и не было. На ваш взгляд, осталось ли что-то, объединяющее бывшие союзные республики, а ныне независимые государства?

— Единственное, что сегодня их объединяет — это шоу-бизнес. А в случае с Прибалтикой даже и это не работает, потому что им уже не интересна русскоязычная попса. Этому есть много причин. Как только людей освободили от интернационального мышления, они сразу же стали мыслить локально, замкнулись на своей территории. Сейчас Казахстан, Украина, Беларусь — это совершенно чужие для нас страны. Приезжаешь в Киев, ходишь по городу, открываешь местные журналы — ты никого не знаешь, тебя никто не знает. Есть правда еще газо- и нефтепроводы, обеспечивающие некое единство, но это временное явление. Мне кажется, что политики сознательно отдаляют наши страны друг от друга, потому что так им легче контролировать население. Если русский язык начнет умирать, превратится в атавизм, тогда и шоу-бизнес перестанет нас объединять. Сегодня, если у тебя что-то не получается в Москве, можно поехать в Петербург, Минск или Киев. По телодвижениям деятелей шоу-биза можно проследить за процессами в экономике и даже политике. Сначала едут артисты, за ними подтягиваются нефтяные компании и банкиры.

— А вы не задумывались над тем, что реальной интеграции никогда и не было, даже во времена СССР? По сути, коммуникационной сети, инфраструктуры, которая характеризует Европу и США, в Советском Союзе-то и не было…

— Возможно, вы и правы. Мы были настолько ослеплены лозунгами о дружбе между народами, что не отдавали себе отчета в том, что никакого единства и нет. Поэтому так легко и произошел «бракоразводный» процесс между республиками. Но современную Россию, похоже, кроме русского языка уже тоже ничего не объединяет. Недавно я был в Ульяновске на фестивале «Ульяновск — столица стран Содружества». Там была большая делегация народных коллективов из Беларуси, художники из Азербайджана, Армении, Украины и России. Такая своеобразная провинциальная попытка имитации культурного обмена. Среди зрителей молодежи практически не было, публика была достаточно возрастная, и все были в полном восторге. Мне очень понравились и белорусы, и местные танцоры и музыканты. Если Украина и Беларусь по уровню народной культуры сравняются с Норвегией и Швейцарией — я буду просто счастлив. В России народное искусство, промыслы вымирают. Еще 5-10 лет — и вообще ничего не останется. Культура очень быстро трансформируется, превращается в некую вещь, которую можно купить в Ikea. Становится чем-то утилитарно-универсальным, вся ее самобытность уничтожается, и это одна из причин, почему теряются связи между странами. Самобытность российских народов теряется, а вместе с ней пропадает и интерес к стране. Петербург на этом фоне пока выглядит как оазис, куда можно приехать из Москвы и других городов, чтобы подышать свежим воздухом, а потом опять вернуться в газовую камеру.

— Но широкие народные массы не разделяют ваш пессимизм. Им так удобнее жить!

— Вот это-то и страшно! Люди не отдают себе отчета в том, к чему эти процессы приведут, чем это аукнется.

— А я нахожу эту тенденцию положительной, к тому же когда мы что-либо делаем, мы тоже не знаем, к чему это приведет. Наше знание частично. Сегодня кто-то выбирает комфорт и универсальность, пусть и в примитивном их понимании. Нам это может казаться недальновидным, но человек имеет право на свое понимание счастья.

— Хорошо, я приведу пример, к чему ведет замкнутость, которая начинает сковывать наши страны, на бытовом уровне. Человек, который не интересуется, что происходит в соседних странах, точно так же будет игнорировать и своих соседей по лестничной клетке. Произойдет накопление отрицательных эмоций, что может спровоцировать агрессию, кровь и революцию. Потому что, теряя магическую связь, мы открываем дверь к непониманию, которое способно захватить нас настолько, что, даже говоря на одном языке, мы перестанем друг друга слышать. Не будет никакого диалога, единственной формой общения станет мордобой.

— Андрей, все что вы говорите — это неомарксизм 20-30-х годов прошлого века — отчуждение и все дела...  Действительно, в индустриальном и постиндустриальном обществе потребления такое явление наблюдается, и, столкнувшись с ним, любой мыслящий, чувствующий человек начинает грустить. Но в отличие от неомарксистов, я задаюсь вопросом — а были ли люди раньше до такой степени душевными и связанными друг с другом? Не такая же это интеллектуальная конструкция, как и «нация»?

— Даже если в реальности этого не было, все было придумано, как вы говорите, у людей была некая перспектива. Они чувствовали перед ней ответственность. Когда каждый день вы слышите слово «интернационализм», волей неволей вы корректируете свое поведение. Если у вас нет никаких критериев, и вы делаете все, что хотите — быть беде.

— Вы имеете в виду «большие и светлые» цели, которые к концу XX века перестали существовать? Но все эти «коммунизмы», «фашизмы» и прочие «модернизмы» не были позитивными явлениями. Они давали людям смысл существования, но это не значит, что у человека не может быть других целей. И эти «микроцели» ничем не хуже «тотальных», да и поведение они тоже корректируют.

— Микроцели — это здорово, но даже в советские времена у людей было понимание, что их жизнь не сводится к физиологии (поработал, поел, попил, потрахался, поспал). Представителей творческих профессий любили и уважали, поощрялось народное творчество. Если в 80-е годы зарубежные театральные продюсеры восхищались высоким уровнем визуальных высказываний театра на Таганке и других трупп, то, приехав в Москву 20 лет спустя, они с прискорбием признали, что на театральной карте мира этого города больше нет. Начиная с 85-го года и по сей день, вся интеллектуальная инфраструктура деградирует. Чем я занимаюсь в России? Я пытаюсь выжить. Я неглупый человек и давно вовлечен в эту индустрию. Так вот, я не могу найти постоянную работу в Москве.

В Америке мне говорят: мы строим центр, помогите создать конструкцию, чтобы выделить те или иные композиционные смыслы. Уровень культурной среды совершенно другой. Знаете, в нью-йоркских музеях — неважно рабочий день или выходной — всегда много народу. Море туристов, море страждущих искусства местных жителей. Там просвещаются не только на уровне «увидел — узнал», но и — «увидел — приобрел новую эмоцию». В Нью-Йорке я занимаюсь творчеством, и мне за это платят, в Москве мне постоянно надо думать, как заработать деньги на аренду. А так как я не люблю работать на корпоративах, то в России почти ничего не делаю. У нас все таланты уходят в бизнес. А что им делать в этом безденежном и некомфортном искусстве, когда можно пойти в какое-нибудь рекламное агентство, заработать кучу денег и каждый уикенд улетать в Европу? Чего париться-то? Чтобы пить, нужна чистая вода. Чтоб жить, нужны правильные поступки, а не пляски на корпоративах.

И это происходит не только со мной. В такой же ситуации оказываются все, кто хочет заниматься интеллектуальными исследованиями. Нет рынка для такого рода деятельности. Точнее он есть, но очень маленький и к тому же монополизированный и коррумпированный. Например, вы дирижер. В стране 10 симфонических оркестров, поэтому вам и тысяче остальных дирижеров работу не найти. Скульпторам говорят: у нас есть Зураб Церетели, поэтому вы нам не нужны. Это грустно. Ты не можешь заниматься тем, что тебе интересно. Художники, музыканты, поэты никому не нужны. Наблюдается регресс всей культурной ситуации, интеллектуальный уровень страны стремительно падает в пропасть. Я не хочу при этом быть стюардом, который показывает всем, куда лететь.

— Но может быть, в таком количестве, как в Америке и Европе, российскому обществу «люди искусства» и не нужны? А может и само понятие «искусство» в его традиционном понимании в XXI веке уже «не катит»? Кстати, у вас есть собственное определение «искусства»?

— Искусство — это моя жизнь (смеется).

— Ну а если серьезно? Это род деятельности? Чем искусство отличается от всего остального, что существует в жизни человека? Как оно связано с модой?

— Это рот, большой огромный рот! (Смеется). Оторвите культуру изобразительного искусства от модной индустрии, и она рухнет. Человек всегда счастлив уже просто потому, что он жив. Если у него спросить, «а что тебя радует?», он начнет что-нибудь рассказывать и это превратится в песню, например. Искусство и является песней о счастье жить. Оно не подражает жизни, это своеобразная поэтическая надстройка.

— У вас есть собственный брэнд Bartenev Animal. Вы следите за модой? Что и где покупаете?


— Я выбираю и ношу то, что мне нравится. Иногда одеваюсь в московских магазинах, если есть время. Но в основном одежду и сумки покупаю в Лондоне, обувь — в японских магазинах Нью-Йорка. Мощная хип-хоп-культура делает Нью-Йорк совершенно уникальным явлением. Если у меня есть деньги и время, то покупаю сразу много одежды, собирая образ, характер. Под каждый костюм — обязательно обувь, аксессуары. В последнее время покупаю много японского. Мне интересны люди, которые ярко и весело одеваются, фантазируют со своим образом. Это интересно, на них приятно смотреть. Человек, который одевается «странно», всегда знает, почему он это делает. Он досказывает себя одеждой.

— Расскажите, пожалуйста, о своей преподавательской деятельности.

— Я делюсь с заинтересованными людьми впечатлениями от своей жизни, от собственного эксперимента, с тем чтобы, послушав меня, они сделали определенные выводы и решили, как им поступать со своей жизнью. Может быть, моя история вдохновит их на хороший поступок или поможет избежать попадания в нехорошие ситуации. Возможно, мой пример научит их, как спасти себя. Своим норвежским студентам я говорю — хотите стать профессионалами — учитесь искусству коммуникации, со всеми дружите, всем помогайте. Потому что, каким бы талантливым и грамотным ты ни был, если ты не умеешь разговаривать с людьми — никто с тобой работать не будет. Норвежцы — страшные индивидуалисты, и это мешает им в процессе обучения. Я стараюсь устранить дистанцию между людьми, призываю их быть открытыми, ведь если ты открыт миру, ты получишь то, на что даже и не рассчитывал. Образование и деятельность рождают нескончаемый интерес и любопытство к жизни.

— Вы являетесь сторонником синтеза различных видов искусств. Как вы пришли к пониманию ценности взаимного влияния и обогащения музыки, кино, моды, литературы? Были ли у вас в начале арт-карьеры авторитеты в мире искусства, творчество которых вас вдохновляло?

— В 90-е, когда я со всей страстью брался за все, что мне было интересно, меня ругали все, кому не лень. Говорили, что все мои эксперименты по смешению стилей — это «анархия и хаос», картинно восклицали: «Бартенев он кто — художник или модельер?», в общем, несли полнейшую чушь. Я тогда по молодости остро на это реагировал. Прошло 10 лет, и оказалось, что мультимедийность — это как раз то, что характеризует современного художника! Что касается «авторитетов»… И тогда, и сегодня я полагаюсь прежде всего на свою интуицию, я говорил об этом на лекции в рамках Belorussian Fashion Week. Нужно развивать свою интуицию. Интуиция — это огромнейший источник идей для творчества. В современном искусстве бывает сложно найти новую форму, но если вы сможете развить свою интуицию, окружить себя нужными людьми и нужной атмосферой, если вы будете открыты экспериментам, как своим, так и чужим, то вы наверняка сможете найти нужный способ выразить то, что уже заложено в вас природой. Не надо бояться экспериментов, выхода за рамки. Страх — наш главный цензор. Чем больше оптимизма и позитива вы будете излучать, тем меньше у людей будет поводов отрицать вас. Делайте все, что вам интересно в самых разных сферах, и вас заметят и оценят. Мне нравится то, что делают Аниш Капур и Корнелия Паркер.

— Но далеко не все художники способны находить в себе силы для постоянного эксперимента…


— Согласен. Поэтому есть другой закон арт-рынка. Делаешь ты холсты с серыми точечками — делай их всю жизнь, ничего не меняй, покупатель у тебя будет всегда. Твои работы будут покупать все музеи и у тебя будет прекрасная арт-карьера. Нужно просто определиться, чего ты хочешь — веселой жизни либо арт-карьеры. Задать себе вопрос и честно на него ответить. То же самое и с жизненной философией — есть огромное количество поводов быть как оптимистом, так и пессимистом. Нужно просто сделать выбор. Мне хотелось жить ярко и весело, поэтому я всегда делал то, что мне интересно. В 90-е я много экспериментировал с папье-маше, потом я устал от этих огромных скафандров и пошел совсем в другую сторону. На моем карьерном росте это отразилось негативно, зато я сделал новые открытия, узнал много такого, к чему никогда бы не пришел, тупо продолжая тиражировать технологии 90-х. В нулевые годы стал модным термин «мультимедийность», Дэмиен Херст со своей фабрикой поставил производство арт-объектов на поток, меня перестали ругать и все зажили счастливо. (Смеется)

— Не пробовали ли вы в последнее время заинтересовать своими проектами киноиндустрию и глянцевые журналы? Читаете ли вы журналы, близка ли вам бумажная культура?

— Кино мне всегда было интересно, но я не знаю с какой стороны подойти к машине киноиндустрии и что ей говорить. Российским журналам я уже давно ничего не предлагаю, устал. Когда приезжаю в Лондон, я, конечно же, покупаю Dazed & Confused и i-D. Остальные журналы просто пролистываю, потому что все купить просто не реально. Я очень люблю журналы, если вы слышали, в 2006 я издал книгу «Velikolepno! Русские иллюстраторы блестящей жизни». В этой книге я собрал самые удачные рисованные развороты и обложки отечественных художников для журналов L’Officiel, «Афиша», Vogue, NRG, Jalouse, «Штаб-квартира», Fashion Collection, Playboy, Monitor, Moulin Rouge, Nightpeople, «Собака.ru», «Не спать!», Wallpaper, «Птюч», «ОМ», «Амадей», «Наш», «Красный». Это великолепный учебник для студентов дизайнерских факультетов, журналистов, редакторов глянца и полиграфистов. В 90-е, до того как все превратилось в бизнес, в заколачивание болтов молотками, с русскими журналами работать было интереснее.

— Как вы думаете, почему на постсоветском пространстве все так плохо с журналами?


Это следствие той культурной деградации общества, о которой я уже говорил. Пока я готовил к печати свою книгу, один за другим закрывались прогрессивные глянцевые издания. Сначала «ОМ», потом Jalouse. Через год после выхода книги не осталось ни одного молодежного журнала. Потому что рекламодатели решили, что молодежь должна читать Seventeen, а когда подрастет — переключиться на Cosmopolitan, а все эти юношеские переживания и искания никому не нужны. Все оригинальное и нестандартное было сознательно уничтожено.

— Но те же «Птюч» и «ОМ» трудно было назвать оригинальными продуктами. Чем они были лучше существующего и по сей день «Хулигана»?

— Для своего времени это были хорошие журналы, даже если они и копировали The Face и i-D. Получалось все равно по-своему, и они отвечали духу времени и подпитывали движуху в молодежной клубной тусовке. «Хулиган» по определению не может быть прогрессивным журналом. Его издает большая компания, которая занимается компьютерными играми, там нет рекламы, это чисто корпоративное издание. Петербургский журнал «Собака» в Москве не прижился. За пять лет, на протяжении которых журналы не выходили, сменилось поколение, и все — аудитории не стало. «Птюч» и «ОМ» показывали, как надо жить и развлекаться. Там были личности, которые как писали, так и жили. Молодежь со всей России им доверяла и перенимала тот образ жизни, который эти журналы пропагандировали. Ведь не секрет, что журнал — это его редактор. Ушел Григорьев, и «ОМ» закончился.  «Хулиган» не формирует никакого стиля жизни, поэтому и не имеет ни в Москве, ни в остальной России влияния. Единственная тусовка, которая могла бы издавать журнал — это клуб «Солянка». Но они в силу своего юного возраста далеки от журнальной культуры.

— Но сегодня многие считают, что время журналов прошло, что печатные издания не могут конкурировать с Интернетом…


— Это яркая демонстрация того, что современное общество больное. Самый большой процент самоубийств фиксируется в возрастной группе 16 – 24 года. В этом возрасте люди совершают очень много необдуманных действий и ошибок. Оставляя молодых один на один с их проблемами, общество убивает свое будущее. Загубленные жизни никакими «Вогами» уже не вернуть. И все эти идиоты-издатели и тупицы-рекламодатели совершенно не понимают, что когда они «зачистили» рынок от молодежных изданий, в краткосрочной перспективе они выиграли, но тем самым они уничтожили 10 процентов российской молодежи, которая в будущем стала бы потребителем их дурацких бриллиантов и автомобилей.

— Все так, но почему издатели и продавцы роскоши должны содержать малопонятные для них журналы? Я бы не снимал ответственности и с редакторов и сотрудников «альтернативного» глянца с их местечковым а
нтиамериканизмом и снобизмом, которые зачастую кроме пафосных слов о «культурном сопротивлении» толком ничего и предложить-то молодежи не в состоянии.

— Согласен, но сейчас нас должно волновать другое. Появление на авансцене поколения, которое вообще не будет читать…

— …Но оно уже пришло, и интересно то, что это не тинейджеры, а 30-летние граждане. Они не умеют ни читать, ни писать…

— Потому что когда 8 лет назад был поставлен крест на всех оригинальных издательских идеях, молодежь не переключилась на коммерческие журналы, которые ей были неинтересны. А потом произошло следующее: ты не читаешь один год, потом второй, третий, после чего вообще перестаешь чем либо интересоваться. А сейчас издательские дома картинно заламывают руки и причитают: «Какой ужас! Люди не читают книг! Тиражи падают!». Вы же, ребята, сами в этом и виноваты! А достаточно было в свое время поддержать пару журнальных проектов, которые говорили на понятном для молодых языке о том, что жизнь многообразна, и что у тебя есть миллион путей для самореализации. Что глупо в 20 лет мечтать о BMW, перстне с бриллиантом и длинноногой блондинке. В Москве невозможно стало ходить на светские мероприятия. Приходишь как в мавзолей — все старые, страшные, перетянутые — спонсоры и журналы, которые их обслуживают. Молодежи вообще нет! Такого ужаса нет ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке. Россия превратилась в глубокую провинцию. Вы думаете, Москва сильно отличается от Минска? Отличается, но минимально. Просто там еще работают старые маховики, но на них достаточно чихнуть, и они полетят так, что транссибирская магистраль превратится в пустыню. Приведу вам пример, чтобы вы поняли, что такое Москва. Я недавно работал с московским представительством Range Rover. Они предложили художникам раскрасить каркас автомобиля. Мне досталась тема роскоши. Я придумал каких-то инопланетян внутри каркаса, какие-то оракулы в сверкающих лучах, хотел чтобы это как-то соотносилось с супермодным зданием в «Сколково», где машины должны были выставляться. Две молодые девушки из провинции, которые отвечали за проект, пришли в ужас. Сказали, что это все несерьезно, что я лох, и попросили переделать. Я это все выслушал, деньги-то нужны на жизнь. Затем встретился с Машей из PR-компании, которая курировала заказ, мы написали откровенную лажу из 23-х пунктов (золотые колокола, подиум в соболях, шапка Мономаха, блондинки в песцах и прочая ересь). Что вы думаете? Прокатило! Я говорю, Маша, ну и зачем я два месяца мучился, делал проволочные модели, рисовал эскизы? А люди хотели золотой каркас и шапку Мономаха! Вот кто сегодня регулирует финансовые потоки и занимается культурой в нашей стране.

— Но такие люди были и в 90-е…

— Да, но были и другие, а сегодня остались только такие.

— Может с ними надо работать, каким-то образом просвещать? Или хотя бы их детей.

— Нет, это бесполезно. Дети такие же непробиваемые, с ними не о чем говорить. Когда я их вижу в Лондоне, мне сразу же хочется убежать. Богатые русские лондонцы — это такой кошмар!

— В Москве еще остались заведения, в которых вам комфортно и весело?

— Я хожу только на закрытые вечеринки с каким-нибудь супердиджеем и эксклюзивным подбором людей, которые просто пришли потанцевать, а не обсуждать, что сколько стоит и кто где отдыхал. В «Солянку» на Козака, к Каретникову, иногда в «Гараж». В Лондоне бываю на вечеринках Shabu Dabu Da, Kash Point и «резиновых » балах — это потрясающе! Полное ощущение счастья, даже в Нью-Йорке такого нет. Люди самых разных возрастов, все классно одеты, и все радуются жизни.

— Какое кино вы смотрите, что думаете о современной киноиндустрии?


— Посмотрел недавно новый «Служебный роман», сериалы «Школа», «Спартак», «Рим», «Шерлок» — все очень здорово. «Теория большого взрыва» мне нравится. В России после «Питер-FM» ничего доброго и хорошего, к сожалению, не сняли. Вроде и деньги есть, и знания, но душа улетела, поэтому ничего не получается. «Как я провел этим летом» — хороший фильм в лучших традициях старого советского кино. Но это фильм об обреченности. «Овсянки» — красивый, поэтический фильм, но опять же — никакой двери он не открывает. А вообще, последними островками надежды я считаю тупые американские комедии. (Все смеются) А еще я с нетерпением жду, когда эти комедии соединятся с ужасами. Вы посмотрите, за 20 лет в массовом сознании произошли огромные перемены. Людям стало нравиться, когда их пугают. Ведь еще в 80-е всех этих вампиров, зомби и прочих демонов не было.

— Скажем так, это не было мейнстримом, но в количественном и качественном отношении этот пласт был внушительным. Одна только итальянская школа во главе с маэстро Марио Бава чего стоит.

Я же об этом и говорю, за 20 лет человечество сделало огромный скачок. Я долго над этим размышлял и пришел к следующему. Художник — очень чувствительный организм. И если все эти люди, которые находятся в киноиндустрии, создают такие фильмы и такую культуру ужаса, то значит, грядет что-то страшное. События 11 сентября 2001 года я воспринял как результат эксперимента по созданию возможности разрушения. Все к тому времени уже свыклись с тем, что это возможно. И вот появились люди, которые эту возможность реализовали.

— С другой стороны, показав катаклизмы на экране, мы можем избежать их в жизни. Возможно, без придуманных разрушений реальные катастрофы были бы намного масштабнее.

— Сейчас мы не ответим на этот вопрос, потому что у нас нет выбора.

— Но у нас его никогда и не будет, потому что мы не сможем перемоделировать события.


— Именно поэтому мы должны задумываться об ответственности за свои произведения.

— Однако фильмы-катастрофы снимались и раньше, равно как писались и антиутопии. Мы же не можем обвинять Джорджа Оруэла в страданиях людей, живших в тоталитарных государствах. Я так понимаю, хорроры и фильмы-катастрофы вы не жалуете. А какую музыку предпочитаете?

— Японская поп-музыка 60-х, Агузарова, вообще, предпочитаю «девочек сверху».

— Так, о «девочках» можно поподробнее!

— Это загадка, попробуйте сами разгадать.

— Что вас больше всего вдохновляет в этой жизни?

— Танцы.

— Народные?

— Любые!

Moby — маленький человек в большом мире Дима Билан: «На сцене я живу»